Что делать отцу, если пьющая мать забрала себе детей?

На что имеют право сотрудники опеки? Из-за чего они могут забрать детей? Отвечает президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская

Что делать отцу, если пьющая мать забрала себе детей?

Многие родители подвержены фобии, связанной с органами опеки: придут люди, увидят, что на полу грязно, найдут синяк у ребенка и заберут его в детский дом. «Медуза» попросила президента фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елену Альшанскую рассказать, на что имеют право сотрудники опеки и какими критериями они руководствуются, когда приходят в семью.

Вообще закон предполагает только один вариант «отобрания» ребенка из семьи не по решению суда. Это 77-я статья Семейного кодекса, в которой описывается процедура «отобрания ребенка при непосредственной угрозе его жизни или здоровью».

Только нигде вообще, ни в каком месте не раскрывается, что называется «непосредственная угроза жизни и здоровью». Это решение полностью отдают на усмотрение органов. И в чем они эту угрозу усмотрят — их личное дело.

 Но главное, если все же отобрание происходит, они должны соблюсти три условия. Составить акт об отобрании — подписанный главой муниципалитета. В трехдневный срок — уведомить прокуратуру. И в семидневный срок подать в суд на лишение либо ограничение прав родителей.

То есть эта процедура вообще пути назад для ребенка в семью не предусматривает.

Если сотрудникам опеки непонятно, есть непосредственная угроза или нет, но при этом у них есть какие-то опасения, они ищут варианты, как ребенка забрать, обойдя применение этой статьи.

 Также на поиски обходных путей очень мотивирует необходимость за семь дней собрать документы, доказывающие, что надо семью лишать или ограничивать в правах.

 И мороки много очень, и не всегда сразу можно определить — а правда за семь дней надо будет без вариантов уже требовать их права приостановить? Вообще, никогда невозможно это определить навскидку и сразу, на самом деле.

Как обходится 77-я статья? Например, привлекается полиция, и она составляет акт о безнадзорности — то есть об обнаружении безнадзорного ребенка. Хотя на самом деле ребенка могли обнаружить у родителей дома, с теми же самыми родителями, стоящими рядом. Говорить о безнадзорности в этом смысле невозможно.

Но закон о профилактике беспризорности и безнадзорности и внутренние порядки позволяют МВД очень широко трактовать понятие безнадзорности — они могут считать безнадзорностью неспособность родителей контролировать ребенка.

Полицейские могут сказать, что родители не заметили каких-то проблем в поведении и здоровье ребенка или не уделяют ему достаточно внимания — значит, они не контролируют его поведение в рамках этого закона. Так что мы можем составить акт о безнадзорности и ребенка забрать.

Это не просто притянуто за уши, это перепритянуто за уши, но большая часть отобраний происходит не по 77-й статье. Почему полиция не возражает и не протестует против такого использования органами опеки? Мне кажется, во-первых, некоторые и правда считают, что безнадзорность — понятия такое широкое.

Но скорее тут вопрос о «страшно недобдеть», а если и правда с ребенком что-то случится завтра? Ты уйдешь, а с ним что-то случится? И ответственность за это на себя брать страшно, и есть статья — за халатность.

Второй, тоже очень распространенный вариант — это добровольно-принудительное заявление о размещении ребенка в приют или детский дом, которое родители пишут под давлением или угрозой лишения прав. Или им обещают, что так намного проще будет потом ребенка вернуть без лишней мороки. Сам сдал — сам забрал.

Самое удивительное и парадоксальное, что иногда получается, что, выбирая другие форматы, органы опеки и полиция действуют в интересах семьи и детей.

Потому что, если бы они все-таки делали акт об отобрании, они бы отрезали себе все пути отступления — дальше по закону они обязаны обращаться в суд для лишения или ограничения родительских прав. И никаких других действий им не приписывается.

А если они не составляют акт об отобрании, то есть всевозможные варианты, вплоть до того что через несколько дней возвращают детей домой, разобравшись с той же «безнадзорностью». Вроде «родители обнаружились, все замечательно, возвращаем».

Опека никогда не приходит ни с того ни с сего. Никаких рейдов по квартирам они не производят. Визит опеки, как правило, следует после какой-то жалобы — например, от врача в поликлинике или от учителя.

Еще с советских времен есть порядок: если врачи видят у ребенка травмы и подозревают, что тот мог получить их в результате каких-то преступных действий, он обязан сообщить в органы опеки.

Или, например, ребенок приносит в школу вшей, это всем надоедает, и школа начинает звонить в опеку, чтоб они приняли там какие-то меры — либо чтобы ребенок перестал ходить в эту школу, либо там родителей научили мыть ему голову. И опека обязана на каждый такой сигнал как-то прореагировать.

Формально никаких вариантов, четких инструкций, как реагировать на тот или иной сигнал, нет. В законе не прописаны механизмы, по которым они должны действовать в ситуациях разной степени сложности.

Скажем, если дело во вшах, стоило бы, например, предложить школьной медсестре провести беседу с родителями на тему обработки головы. А если речь о каком-то серьезном преступлении — ехать на место вместе с полицией.

Но сейчас на практике заложен только один вариант реакции: «выход в семью».

О своем визите опека обычно предупреждает — им ведь нет резона приходить, если дома никого нет, и тратить на это свой рабочий день. Но бывает, что не предупреждают. Например, если у них нет контактов семьи. Или просто не посчитали нужным. Или есть подозрение, что преступление совершается прямо сейчас. Тогда выходят, конечно, с полицией.

Поведение сотрудников опеки в семье никак не регламентировано — у них нет правил, как, например, коммуницировать с людьми, надо ли здороваться, представляться, вежливо себя вести.

Нигде не прописано, имеет ли сотрудник право, войдя в чужой дом, лезть в холодильник и проверять, какие там продукты.

С какого такого перепугу, собственно говоря, люди это будут делать? Тем более что холодильник точно не является источником чего бы то ни было, что можно назвать угрозой жизни и здоровью.

Почему это происходит и при чем тут холодильник? Представьте себя на месте этих сотрудников. У вас написано, что вы должны на глазок определить непосредственную угрозу жизни и здоровью ребенка.

Вы не обучались специально работе с определением насилия, не знаток детско-родительских отношений, социальной работы в семье в кризисе, определения зоны рисков развития ребенка. И обычно для решения всех этих задач уж точно нужен не один визит, а намного больше времени.

 Вы обычная женщина с педагогическим в лучшем случае — или юридическим образованием. Вот вы вошли в квартиру. Вы должны каким-то образом за один получасовой (в среднем) визит понять, есть ли непосредственная угроза жизни и здоровью ребенка или нет.

Понятно, что вряд ли в тот момент, когда вы туда вошли, кто-то будет лупить ребенка сковородкой по голове или его насиловать прямо при вас. Понятно, что вы на самом деле не можете определить вообще никакой угрозы по тому, что вы видите, впервые войдя в дом.

У вас нет обязательств привести специалиста, который проведет психолого-педагогическую экспертизу, поговорит с ребенком, с родителями, понаблюдает за коммуникацией, ничего этого у вас нет и времени на это тоже. Вам нужно каким-то образом принять правильное решение очень быстро.

И совершенно естественным образом выработалась такая ситуация, что люди начинают смотреть на какие-то внешние, очевидные факторы. Вы не понимаете, что смотреть, и идете просто по каким-то очевидным для вас вещам, простым: грязь и чистота, еда есть — еды нет, дети побитые — не побитые, чистые — грязные.

То есть по каким-то абсолютно очевидным вещам: у них есть кровать — или им вообще спать негде, и валяется циновка на полу, то есть вы смотрите на признаки, которые на самом деле очень часто вообще ни о чем не говорят.

Но при этом вы поставлены в ситуацию, когда вы должны принять судьбоносное решение в отсутствие процедур, закрепленных экспертиз, специалистов, вот просто на глазок и сами.

Пустые бутылки под столом? Да. Значит, есть вероятность, что здесь живут алкоголики. Еды в холодильнике нет? Значит, есть вероятность, что детям нечего есть и их морят голодом.

При этом в большинстве случаев все-таки сотрудники органов опеки склонны совершенно нормально воспринимать ситуацию в семье, благоприятно. Но у них есть, конечно, какие-то маркеры, на которые они могут вестись, на те же бутылки из-под алкоголя например.

Риск ошибки при такой вот непрофессиональной системе однозначно есть. Но вообще эти сотрудники — обычные люди, а не какие-то специальные детоненавистники, просто у них жуткая ответственность и нулевой профессиональный инструмент и возможности.

И при этом огромные полномочия и задачи, которые требуют очень быстрого принятия решений. Все это вкупе и дает время от времени сбой.

Если говорить о зоне риска, то, конечно, в процентном отношении забирают больше детей из семей, где родители зависимы от алкоголя или наркотиков, сильно маргинализированы. В качестве примера: мама одиночка, у нее трое детей, ее мама (то есть бабушка детей) была алкогольно зависимой, но вот сама она не пьет.

Уже не пьет, был период в молодости, но довольно долго не пьет. И живут они в условиях, которые любой человек назвал бы антисанитарными. То есть очень-очень грязно, вонь и мусор, тараканы, крысы бегают (первый этаж).

Туда входит специалист органа опеки, обычный человек, ему дурно от того, в каких условиях живут дети, и он считает, что он должен их спасти из этих условий.

И вот эти антисанитарные условия — это одна из таких довольно распространенных причин отобрания детей. Но внутри этой грязной квартиры у родителей и детей складывались очень хорошие, человеческие отношения. Но они не умели держать вот эту часть своей жизни в порядке.

По разным причинам — по причине отсутствия у мамы этого опыта, она тоже выросла в этой же квартире, в таких же условиях, по причине того, что есть какие-то особенности личности, отсутствия знаний и навыков.

Конечно, очень редко бывает так, что опека забирает ребенка просто вообще без повода или вот таких вот «видимых» маркеров, которые показались сотрудникам опеки или полиции значимыми. 

в СМИ и обыденное мнение большинства на эту тему как будто делят семьи на две части. На одном краю находятся совершенно маргинальные семьи в духе «треш-угар-ужас», где родители варят «винт», а младенцы ползают рядом, собирая шприцы по полу.

А на другом краю — идеальная картинка: семья, сидящая за столиком, детишки в прекрасных платьях, все улыбаются, елочка горит. И в нашем сознании все выглядит так: опека обязана забирать детей у маргиналов, а она зачем-то заходит в образцовые семьи и забирает детей оттуда.

На самом деле основная масса случаев находится между этими двумя крайностями. И конечно, ситуаций, когда вообще никакого повода не было, но забрали детей, я практически не знаю. То есть знаю всего пару таких случаев, когда и внешних маркеров очевидных не было, — но всегда это была дележка детей между разводящимися родителями.

А вот чтобы без этого — не знаю. Всегда есть какой-то очевидный повод. Но наличие повода совсем не значит, что надо было отбирать детей.

В этом-то все и дело. Что на сегодня закон не предусматривает для процедуры отобрания обратного пути домой. А в рамках разбора случаев не дает четкого инструмента в руки специалистам (и это главное!), чтобы не на глазок определить экстренность ситуации, непосредственность угрозы.

И даже тут всегда могут быть варианты. Может, ребенка к бабушке пока отвести. Или вместе с мамой разместить в кризисный центр на время. Или совсем уж мечта — не ребенка забирать в приют из семьи, где агрессор один из родителей, а этого агрессора — удалять из семьи.

Почему ребенок становится зачастую дважды жертвой?

Надо менять законодательство. Чтобы не перестраховываться, не принимать решения на глазок. Чтобы мы могли защищать ребенка (а это обязательно надо делать), не травмируя его лишний раз ради этой защиты.

Записал Александр Борзенко

Источник: https://meduza.io/feature/2017/01/26/na-chto-imeyut-pravo-sotrudniki-opeki-iz-za-chego-oni-mogut-zabrat-detey

Папа готовит завтраки, мама платит алименты. В каких случаях суд оставляет ребенка с отцом

Что делать отцу, если пьющая мать забрала себе детей?

  • на
  • ВКонтакте
  • в Одноклассниках

Папа-алиментщик, мама-одиночка – именно так зачастую распределяются роли родителей после развода. Однако современные отцы готовы в суде отстаивать своё право на равное общение с ребенком. В каких случаях ребенок после развода может остаться с папой? И почему правозащитники говорят о предвзятом отношении судей к отцам?

Закон о равенстве прав родителей не работает

«Мама, папа, я – дружная семья!» К сожалению, значение этой фразы в наше время становится всё более оторванным от жизни: семьи в Беларуси распадаются, количество разводов продолжает расти.

А дальше – всё по наклонной: раздел квадратных метров, чайников-фенов, вилок-ложек, детей… Но если имущество разделить по закону не составляет большого труда, то в случае определения прав на детей закон работает далеко не всегда, рассказывает юрист общественной организации «Защита прав отцов и детей» Ольга Дударева.

Законодательно прописано равенство прав обоих родителей на ребёнка, но практика идёт вразрез с законом. Ещё совсем недавно считалось, что папа-алиментщик после расторжения брака – это само собой разумеющийся факт. А ребёнок непременно должен остаться с мамой.

Более того, если папа появлялся в суде, на него смотрели как на “ОНО”. И задавали странные вопросы: как он приготовит суп, какие ингредиенты будет использовать,  будет ли читать сказки, какие и когда, как уложит ребёнка спать, постирает его бельё.

Словом, все те вопросы, которые маме не задают априори!

Сегодня ситуация, по словам юриста, меняется. Благодаря активной работе СМИ, у отцов всё больше уверенности в своих правах и в возможности их доказать. Да и в суде уже достаточно спокойно реагируют на иски отцов и их желание общаться со своими детьми.

В судебной практике немало случаев, когда отец может добиться определения места жительства  ребенка рядом с собой, делится опытом юрист.

Например, нередки ситуации, при которых мама после развода решает устроить личную жизнь, оставляет ребёнка отцу и уезжает за пределы Беларуси. А спустя полгода или год возвращается домой и хочет забрать своё дитя. Но суд, скорее всего, будет на стороне отца. Потому что ребенок – не имущество, чтобы сегодня положил его там, а завтра здесь…

Случается, что мамы самоустраняются от воспитания ребёнка: забыла малыша в детском саду, не забрала из школы, была не раз замечена в нетрезвом состоянии, подолгу задерживается на работе, график не позволяет уделять достаточно внимания ребенку, делать уроки, в итоге падает его успеваемость.

Бывает, что мама оставляет ребенка одного, в том числе по ночам. Такие факты часто открываются во время беседы с малышом специалистов органов опеки. И это очень весомый повод для того, чтобы передать ребенка отцу.

Деньги – не главное

А вот материальное положение и жилищные условия хоть и играют свою роль, но не являются основополагающими, утверждает Ольга Дударева.

Если папа миллиардер, а мама не работает – это не основание для того, чтобы признать место жительства с отцом. Количество квадратных метров тоже не имеет определяющего значения.

Достаточно соблюдения необходимых норм, чтобы порядок был, без антисанитарии… Даже если у папы пятикомнатная квартира, а мама снимает жильё, пусть и с общей кухней – ребенка только на основании этого не могут  отдать отцу.

С другой стороны, если ситуация обратная, то судья, скорее всего, укажет на этот фактор отцу. Мол, смотрите, у вас даже жить негде… То есть отношение к папам всё равно у судей предвзятое.

«С кем ты хочешь жить – с мамой или с папой?»

А к мнению ребенка во время судебных процессов кто-нибудь прислушивается?

Конечно! Но только когда он достиг возраста 10 лет и сделал свой выбор в пользу одного из родителей.  Если же ребёнку пока нет 10 лет, он проживает с мамой, то почти нет шансов передать ребенка папе. Только если малыш будет жить фактически с папой, тянуться к нему, проводить с ним больше времени – тогда он останется с отцом, даже если мама хороший и ответственный родитель.

Бывают и другие ситуации: маленький ребенок по суду остался с мамой, но спустя годы решил, что больше хочет жить с отцом.

Раньше вызывали в суд и опрашивали ребенка в присутствии представителей органов опеки. Сейчас по закону такой опрос должен проводиться не в суде, а в органах опеки, чтобы не подвергать ребенка лишнему стрессу. Аккуратно, без психологического давления и без вопроса в лоб: «А с кем ты хочешь жить?».

В любом случае, каждая жизненная ситуация рассматривается индивидуально. Для иллюстрации специалист привела показательный пример.

Ребенок с маленького возраста жил с папой, поскольку мама злоупотребляла алкоголем, периодически уходила в запой, свои родительские функции выполнять полноценно не могла. Дочь хоть и жила с отцом, но за мамину болезнь внутренне переживала постоянно.

По достижении 10 лет во время судебного процесса девочка плача, неожиданно для всех, заявляет, что хочет переехать жить к маме! Все шокированы. Почему? Ответ прост: «Я хочу её вылечить…» Зная о проблеме с алкогольной зависимостью мамы, суд признаёт место жительства ребенка с отцом.

Но у папы хватило мудрости, чтобы, пообщавшись с психологами, на время всё же отпустить дочь к маме.

К сожалению, маму присутствие дочери рядом не дисциплинировало и не спасло. Зато ребёнок живет дальше без чувства вины – ведь она сделала всё, что могла…

Источник: https://rebenok.by/inf/state/24764-zabyla-v-detskom-sadu-ili-ukatila-za-granitsu-v-kakikh-sluchayakh-sud-ostavit-rebenka-s-ottsom-a-ne-s-materyu.html

Когда мать или отец – алкоголик

Что делать отцу, если пьющая мать забрала себе детей?

Пьющие родители портят детство каждому пятому британскому ребенку, и зачастую кошмар продолжается во взрослой жизни. Четыре женщины – Карен, Лиз, Хилари и Линн – рассказали корреспонденту ВВС Джо Моррис о своем опыте взросления под опекой алкоголика.

“Некоторые обсуждают книжки, другие – кино. У нас одна тема – до каких чертиков допились наши родители”, – говорит Карен.

Со своей подругой Лиз Карен познакомилась на работе, когда обеим было под тридцать. Они быстро нашли общий язык.

“Обсуждать подобные вещи с теми, кто сам через них не прошел, – это совсем не то”, – объясняет Лиз.

Обе считают черный юмор лучшим лекарством для детских ран. Они со смехом вспоминают, как мама Лиз продала ее игрушки за бутылку, а папа Карен забыл забрать ее с продленки, заглянув в паб.

“Это примерно как в пьяницу играть – у кого карта больше – только с историями про реальных пьяниц-родителей”, – смеется Карен.

Обе вспоминают ужас возвращения домой после школы.

“Просто руки опускались, – говорит Карен. – Вот ты думаешь – ладно, я немного передохнула на уроках, но сейчас опять начнется. Я буду паинькой, сама учтивость, только чтобы не дать повод и не попасть под горячую руку”.

Только к восьми или девяти годам Лиз заметила, что у школьных друзей совсем другие проблемы и совершенно иная жизнь.

“Я думала: “Ого, вам еще и ужин готовят? А у меня вообще нет никакого ужина”. В такие моменты понимаешь, как все ужасно, и чувствуешь себя очень одинокой, один на один со всем этим”, – говорит она.

Лиз вспоминает, как однажды ее мать пропила свое пособие, и денег осталось только на пару килограммов картошки.

Image caption “Картофельные выходные” – это когда мама потратила все деньги на спиртное

“Картофельные выходные! – смеется она. – У нас пакет картошки на весь уикенд, и всё! В итоге мы питались картофельным пюре, картофельными котлетами, картошкой-фри в кульках из газетной бумаги – мама была очень изобретательной”.

Еда – а чаще ее отсутствие – общая боль.

Хилари сейчас 55, а выросла она в семье уважаемого хирурга – типичный средний класс в рабочем Сандерленде на севере Англии. Семейство держало марку, но мама пила.

“Я помню, как-то раз в школе девочка из параллельного класса достала бутерброд и давай возмущаться: “Что-то масло как-то тонко намазали сегодня”. Просто как с другой планеты, по сравнению с моей жизнью”, – вспоминает она.

Хилари никто ничем бутерброды не намазывал. Ей самой приходилось выполнять родительские обязанности: ей на попечение сдали младшего брата – она кормила его, собирала в школу, укладывала спать.

Мать Хилари начинала с бокала вина “для настроения”, но вскоре уже выпивала бутылку водки в день.

“Водку она прятала, распихивала повсюду. В коробках с обувью, за шторами. Прежде чем включать духовку, мы проверяли, нет ли там бутылки”, – рассказывает Хиллари.

Ей было больно смотреть, как ее элегантная и образованная мама увядала на глазах: “С ней нельзя было даже поговорить, она всегда была пьяна. Как будто ее с нами и не было вовсе: раньше была такой активной и вездесущей, а потом превратилась в призрака”.

Мать Лиз когда-то была моделью, но, начав пить, разучилась даже краситься и превратилась в провинциальную красавицу, злоупотребляющую макияжем.

В отсутствие родительского внимания жизнь Лиз начала трещать по швам. К 15 годам она уже прошла через отношения, омраченные домашним насилием. История закончилась опекой.

Image caption “Это как будто ходить по яичной скорлупе”

Лиз уверена, что выжила только благодаря друзьям: “Мне очень повезло с хорошими друзьями, они не увлекались ни выпивкой, ни наркотиками, и они помогли мне справиться со всем этим”.

Вслед за ними Лиз решила поступить в университет – и добилась цели, первая в истории органов детской опеки богатого английского графства Суррей.

“За это мне точно полагается медаль”, – говорит она.

Ей сейчас 37, у нее молодая семья. Маму она навещает пару раз в год, но более тесных отношений избегает. Отчасти поэтому Лиз не спешит узаконить отношения с любимым человеком.

“У себя на свадьбе я ее видеть не хочу. Но у меня не хватит наглости не позвать ее”, – объясняет она.

Мать Линн умерла 13 лет назад от болезни, вызванной алкоголизмом. Она роется в коробке, куда – по совету психотерапевта – спрятала все мамины вещи.

“Что было особенно тяжело – это когда в церкви все вставали и говорили, какой она была прекрасной”, – рассказывает Линн о развязке тяжелых отношений с мамой.

“Все детские воспоминания пропитаны запахом маминого запоя. Я не помню ни дня, чтобы она не отправила нас с сестрой в магазин с запиской: “Пожалуйста, отпустите моим детям две бутылки “Olde English” и четыре банки “Special Brew”. И мы не одни такие были у нас в микрорайоне”.

Пьяная мать не церемонилась с Линн: “Я ничего не понимала и очень расстраивалась. Иногда приходилось баррикадироваться в комнате. Даже сейчас, когда я об этом рассказываю, у меня сердце уходит в пятки и хочется бежать вон”.

Линн теперь живет в уютной квартире – полной противоположности той, в которой она выросла. И это для нее важно.

“Мне раньше казалось, что ничего хорошего или добротного я просто не заслуживаю”, – говорит она.

Теперь все иначе. Она переехала в Лондон и построила жизнь, о которой мечтала. Муж и друзья любят ее. “Я наслаждаюсь этим каждое мгновение”, – говорит она.

Один из запертых в коробке артефактов прошлой жизни – справка о выписке из роддома. Линн заметно тронута: “Я даже не поверила, когда ее нашла”.

Image caption Когда мать Линн умерла, она собрала все ее пожитки в картонную коробку

“Наверное, мое сознательное решение не иметь детей – это наследие тех лет, – поясняет она. – Глубоко в душе я боюсь, что не справлюсь и повторю ее ошибки. Может, это у меня в генах? Так вот я всегда думаю”.

А вот у Хилари ребенок есть, и она с удовольствием исполняет роль заботливой мамы, которой у нее самой не было. И старается все время занять себя, поскольку помнит, как мама бросила работу и засела дома.

“Я хорошо усвоила этот урок, – говорит она. – Я много занимаюсь спортом, и я работаю – моя жизнь жестко структурирована. Маме, мне кажется, было грустно и одиноко. Мне тяжело об этом думать – кажется, ей можно было помочь”.

Она вспоминает, как подростком вернулась домой с новогодней вечеринки и обнаружила мать пьяной у подножия лестницы, с ножом в руке. Та поссорилась с мужем и угрожала вскрыть себе вены.

Хилари отвезла мать в больницу и сдала в отделение, где лечат от алкогольной зависимости. На следующий день за обедом семья делала вид, что ничего не произошло.

“Мы никогда ничего дома не обсуждали. Это была одна большая ложь”, – вспоминает она. Она до сих пор терпеть не может лжецов.

“И я ненавижу людей, которые кого-то из себя строят, поскольку меня именно так и воспитывали. Вероятно, и ужасная депрессия моя связана с невозможностью выговориться”, – говорит Хилари.

Она, как и три другие героини, часто говорит о стыде и закрытости.

И как одна они отмечают, что жизнь сложилась бы иначе, имей они в детстве возможность обсудить свои проблемы.

Теперь Лиз и Карен утешают друг друга, а тогда им не к кому было обратиться.

“Когда тебе восемь или девять лет, податься некуда, – говорит Лиз, которую в школе дразнили из-за мамы-пьяницы. – Но ты не виноват, что твои родители – алкоголики”.

Image caption Мать Хилари прятала в доме бутылки в самые разные места

Карен кивает в знак согласия: “Сколько детей через такое проходит? Они держат в себе весь этот стресс, испуг и напряжение, поскольку в школе такие вещи обсудить не с кем. Все это ужасно и очень печально”.

Линн считает, что государство бросило ее на произвол судьбы: “Я слов не нахожу: как так вышло, что маму забирают в психушку – и никто не задается вопросом, а что будет с ее дочерью-подростком? Вот это меня больше всего злит. Вся система господдержки – школа, доктор, социальные службы – где все они были?”

Хилари повезло – ее хоть немного поддерживал брат мамы Дэвид.

“Никакой помощи от других взрослых я не дождалась, – говорит она. – Ни один не вмешался”.

Дядя Дэвид катал Хилари и ее братьев и сестер на машине. Накручивал круги по городу, чтобы они расслабились и выговорились.

А когда подошло время выпускных экзаменов, он уговорил маму Хилари не пить целых три месяца: “Он принес в нашу жизнь уверенность. Неожиданно я увидела свет в конце тоннеля”.

Хилари сдала экзамены и уехала учиться в университет. Она до сих пор благодарна дяде Дэвиду и навещает его каждую неделю.

Папа Карен бросил пить 13 лет назад, но она до сих пор боится рецидива.

“Меня пробивает холодный пот, как подумаю: а вдруг опять начнет?” – говорит она.

Обсуждают ли родители с ней свое алкогольное прошлое? Никогда.

“Я сама уже мать, и одна мысль о том, чтобы вести себя с ребенком подобным образом, вызывает у меня оторопь”, – говорит Карен.

“Через что только не приходится проходить родителям, чтобы накормить детей”, – иронично замечает она.

Лиз поддерживает: “Да! Первое, второе и компот”.

“И целый пакет картошки на выходные!” – добавляет Карен, и они заливаются смехом.

*Некоторые имена в статье заменены на вымышленные

Источник: https://www.bbc.com/ukrainian/features-russian-40046097

Юрист Адамович
Добавить комментарий